Возвращение к истокам – Отрывки из автобиографической (1924–2018) книги Шарля Азнавура «Прошлое и будущее»

Поделиться

muza-m.info

После турне по Советскому Союзу мы собирались съездить в Армению. Мне пришлось настоять на этом в момент подписания контракта, поскольку очень хотелось увидеть страну, откуда шли мои корни. Интересно, чего боялись местные власти? Я, конечно, отказался предъявить тексты песен комиссии, осуществлявшей цензуру. Но на самом деле, что там можно было подвергнуть цензуре? Разве что песню «После любви». Да и вообще, мне этого просто не хотелось. Поэтому до последнего момента затягивал обещанный показ переводов своих песен. В ереванском аэропорту, как только вышел из самолета, мне в лицо ударил такой холод, о котором я даже не мог и подозревать. Каким же наивным я был! Каким невеждой! Мне всегда казалось, что Армения — скорее всего теплая страна. Падал крупный снег! В конце концов сам захотел сюда приехать, вот и приехал. Когда я спустился с трапа, кто-то сунул мне в руки огромный букет цветов. Я и так плохо видел из-за обильного снегопада, но теперь уже не видел ничего. Передав букет в руки первой попавшейся секретарши из комитета, отвечавшего за встречу, и дважды поцеловав ее в заледеневшие щеки, я резко пресек все попытки вернуть мне столь обременительный презент. После этого повернулся к представителям администрации, которые приветствовали меня, естественно, на армянском языке словами: «Добро пожаловать, с возвращением вас!». С каким возвращением? Я никогда здесь не был, как и мои родители, уроженцы совсем других государств. Едва успев разобраться в представителях администрации, я наткнулся на человек эдак двести, бывших, по их словам, моими родственниками. Никак не ожидал встретить так много родственников в стране, которая не знала даже моих бабушку и дедушку. И пошло и поехало, и начались бесконечные «Шарлъ — джан, сирели Шарль ахпер джан» [арм. «Шарль-джан, любимый брат Шарль-джан»], и дай пожать твою руку, и дай припасть к твоей груди, и дай расцеловать тебя! Каждый хотел что-то мне сказать, все хотели договориться о встрече, чтобы я мог увидеть остальных членов семьи, их родителей, детей, детей их детей! Все толкались и рвали меня на части, это было намного хуже, чем при выходе из «Олимпии»… С трудом удалось посадить меня в огромный черный лимузин — из разряда тех, которыми пользовались великие партийные деятели. Аида, пройдя сквозь те же «Аида-джан, сирели Аида»,  в шляпе набекрень и перекошенной шубе тоже еле добралась до лимузина. Наконец-то мы ехали в гостиницу, где, как нам казалось, могли хоть немного отдохнуть. Не тут-то было! Холл гостиницы был переполнен и в основном родственниками наших дальних родственников. Кто бы мог подумать, что после геноцида, уничтожившего полтора миллиона наших людей — в общем-то половину населения страны, — им удалось до такой степени успешно возродить расу. Какое повышение рождаемости! Добраться до номера в гостинице стоило огромных усилий. Едва я с облегчением сказал «Уф!», начал трезвонить телефон, он все звонил и звонил. Мы отключили все розетки. Я мечтал о том, чтобы, приняв душ, спокойно перекусить в компании сестры и музыкантов. Как бы не так! Мы были официально приглашены. Уже не помню, что мы ели на приеме, но по части тостов я имел дело с профессионалами. Более того, с чемпионами мира по этому делу. Каждый поднятый бокал должен был сопровождаться небольшой речью. Конечно, пришлось и мне произнести речь.

 

А ведь «застольный» вид спорта был знаком нам с детства. Чтобы выйти из этой почти неразрешимой ситуации, я вспомнил о своем отце, произнесшем однажды, на мой взгляд, самый памятный и длинный тост по поводу крестин моей дочери Седы, которую мы тогда еще звали Патрицией. В 1956 году, когда ей было уже девять лет, родители, наконец, решили крестить ее. Сначала — неизменная процедура в Армянской апостольской церкви, затем — встреча с родственниками и друзьями в известном армянском ресторане «Сирень» на улице Ламартин. В общей сложности там было около сорока человек. Благодаря организаторским способностям моего отца, еда была обильной и спиртное лилось рекой — водка, ракия, красное вино, и все, чего пожелаете. Он руководил всем и был тамадой, главным распорядителем церемонии, без которого не обойтись за армянским или грузинским столом. Ни один бокал не может быть поднят, пока на то нет особого разрешения, тамада произносит хвалебные речи, и, чтобы выпить, существует условие sine qua поn [лат. «То, без чего нельзя»], тем более что вы обязаны выслушать речь до конца! Тамада должен быть поэтом, трибуном, немного комедиантом, а уж его таланты декламатора или певца тем более приветствуются. Мой отец всегда был большим асом в этой области и мог часами держать в напряжении аудиторию, сидящую с поднятыми бокалами. На крестины Патриции он выдал такое, чего мы от него даже не ожидали. За праздничным столом были люди всех вероисповеданий и всех национальностей. За тостами, национальными блюдами, сырами, десертами, кофе и рюмочками коньяка и ликера никто даже не заметил, что прошло много времени, хотя мы сидели за столом уже девять часов. Папа использовал все свое умение и талант, чтобы взволновать, позабавить и заинтересовать аудиторию, и все это в процессе вечера развивалось крещендо, по нарастающей. Сначала он произносил тосты за каждого из сидевших вокруг стола, восхваляя их достоинства и высмеивая недостатки. Затем выпили за упокой душ тех, кто погиб в аду геноцида, и тогда каждый из нас взял кусочек хлебного мякиша, окунул его в свой бокал с вином, а после положил на край тарелки. Пили за тех, кто достоин был бы считаться армянином и кому отец выдавал это право с той же легкостью, с какой надеялся сам получить французское гражданство. После каждой речи бокалы наполнялись вновь, хвалебным и благодарственным речам не было конца. Выпили за квартал, где теперь жили, за каменный мост, который когда-то надо было перейти, за судно, доставившее беженцев в Марсель, за железную дорогу, по которой добрались до Парижа, конечно же — за Францию, а потом за все пригороды Парижа, приютившие нас в свое время — Альфортвилль, Исси-ле-Мулино и многие другие. Мне было любопытно, в какие дали заведет нас фантазия отца. И все это перемежалось стихами и песнями в исполнении некоторых гостей. Девять часов. Девять часов сидеть за столом, девять часов пить и при этом не устать ни от речей, ни от выпивки. Бросив взгляд на батарею пустых бутылок, которые официанты ставили за моим стулом, я с интересом подумал, как же отец завершит свое выступление. И он блестяще справился с этой задачей, подняв три заключительных бокала соответственно за воду, газ и электричество. Французский тамада ни в чем не уступает своим собратьям из других стран, и я уверен, что это прекрасное и первое в своем роде представление до сих пор не имело себе равных.

У отца была привычка давать прозвища знакомым и друзьям, например, Медведь Бедрос, Ишак Симон и другие. Симон вовсе не был глуп или упрям, прозвище досталось ему просто так, ни за что, и, пока он жил во Франции, все друзья звали его Ишак Симон. В 1947 году он уехал в Армению, где стал работать распорядителем в гостиничном ресторане. Он подошел ко мне со словами: «Я — Ишак Симон». Мы с Аидой узнали его и были очень рады встрече. Он наклонился и шепнул мне на ухо: «Твоя бабушка в холле гостиницы, а представители администрации не пропускают членов твоей семьи».

muza-m.info

Мы с Аидой вышли из-за стола и пошли знакомиться с матерью нашего отца, женщиной девяноста семи лет с очень громким голосом, крепко стоявшей на маленьких ножках и такой миниатюрной, что я мог бы, как пушинку, поднять ее одной рукой. После объятий и поцелуев она рассказала, что на мое выступление в здании оперного театра все места были распределены между членами партии, а членов моей семьи не посчитали нужным пристроить даже на откидные сиденья. Партия — партией, но на следующий день я выдвинул ультиматум, вернее, даже два ультиматума. Во-первых, на сцене оперного театра стояли два фортепьяно, одно — самого среднего качества, и второе — «стейнвей». Мне, естественно, было уготовано то самое, средненькое, поскольку я не относился к разряду классических исполнителей. В оперном театре довольно быстро поняли, что, несмотря на армянские корни, я с большим успехом владею чисто парижским искусством ругаться и говорить на повышенных тонах. В Армении, как и во всем СССР, люди испытывали священный ужас перед крикунами. Поэтому пианино мне заменили. Что касается моих родственников, то я добился для них семи мест в середине первого ряда, а некоторым влиятельным партийным деятелям пришлось пересесть на более скромные места. С этого момента моя маленькая бабушка в сопровождении шести членов семьи сидела в первом ряду на каждом моем выступлении. Таким образом все свое пребывание в Армении я провел лицом к лицу с бабушкой. В Ереване студенты написали на фасаде здания оперы слова: «Все места забрали члены партии, но Азнавура у нас не отнимут».

Во время того короткого путешествия я не успел как следует ознакомиться с Ереваном. В утешение мне повторили слова, сказанные в подобной ситуации одним из царей всея Руси, путешествовавшим по Армении: «Пусть я не увидел гору Арарат, но и гора Арарат не увидела русского царя». Чтобы произнести такую ахинею, не обязательно быть царем. Я бы сказал так: «Снегопад помешал мне увидеть гору Арарат, но я все это еще наверстаю». Конечно, это не Пруст и не войдет в анналы истории, но зато истинная правда.


Поделиться

Читайте также:

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *